13:53 08 Июля 2020
Прямой эфир
  • USD1.1290
  • RUB80.8888
Колумнисты
Получить короткую ссылку
808

Самое интересное в своих воспоминаниях ветераны не ценят. Они любят рассказывать о боях, об ужасах войны и о беспредельном героизме солдат. Но по-настоящему интересно совсем другое - понятное и незнакомое: мирная жизнь до войны, в которой тревожным набатом звучат признаки грядущей беды, и их никто не слышит

Сегодня особенно интересны свидетельства живых о тех вопросах, которые набело переписаны современными историками, — о советской оккупации, о поддержке власти населением, как во время первой Латвийской республики, так и во время советской Латвии. О репрессиях, их смысле и о начале войны, которая уничтожила сотни тысяч человек и которую поначалу никто серьезно не воспринимал.

Таких, как коренной латгалец и советский солдат Александр Комаровский, осталось немного: 44 ветерана 130-го латышского стрелкового корпуса да полтора десятка латышских советских партизан. Всем им за 90 лет. Воспоминание каждого из них — драгоценность, потому что все, чему они были свидетелями, переворачивается и покрывается домыслами и легендами. Придумывают и для того, чтоб оправдать советскую власть и, наоборот, чтобы ее опорочить. Но и то, и другое насквозь фальшиво.

Ветеран латышского стрелкового корпуса Александр Комаровский
фото из архива Александра Комаровского
Ветеран латышского стрелкового корпуса Александр Комаровский

— А что мне будет за мои откровения?— шутит ветеран 130-го латышского корпуса Александр Комаровский. — В какие Сибири меня сошлют?

— Ничего не будет, — уверенно рублю я. — Каждый год публикуются ветеранские истории. Откровенничать не бояться даже те, кого оккупантами называют. Тех, кто от фашистов Латвию освобождал, не имея здесь корней. А вас-то вообще по какой логике наказать-то можно? Вы же свою родную землю освобождали.

— Да нет, это я так спросил, — вздыхает ветеран. — Вы уж, пожалуйста, не делите нас на своих и чужих. Мы все освобождали мою родину от фашизма. Все освободители. И кто родился здесь, и те, кто — нет.

Между двумя войнами

— Родился я в непростом 1921 году, детство прошло в первую Латвийскую республику, — рассказывает Александр Комаровский. — Жили дружно, но бедно. Моя деревня называлась Боровка, сегодня она Силене зовется, это под Даугавпилсом. Отец в царское время был почтальоном, это была очень хорошая должность. И при царе, и при первой республике, почтальоны в отличие от рабочих заводов обеспечивались жильем, им была положена пенсия. Наши дети, выросшие при СССР, этого не понимают. Как так нет пенсии у рабочих? Как это отпусков нет? А вот внуки, правнуки, кажется, понимают лучше. Есть хлебные места, а есть просто работа.

Ветеран латышского стрелкового корпуса Александр Комаровский
фото из архива Александра Комаровского
Ветеран латышского стрелкового корпуса Александр Комаровский

Хотя, конечно, какая, к черту, работа, какая, к черту, пенсия после гражданской войны? Отец в России почтальоном работал, во время гражданки домой вернулся. А тут как ни пытался на почту устроиться, не взяли его. Он русским в паспорте записан был. А должность была слишком хлебной для русского, да еще и работавшего в России. Он купил на сбережения лошадь, стал товары по лавкам на лошади развозить. Троих детей поднимать надо было. Его доход был 5% от проданной продукции. Не очень стабильно, но волка ноги кормят.

В 30-е годы он устроился продавцом — и стало полегче. Меня учиться отправили. Не в гимназию конечно, в ремесленное училище. Гимназию наша семья бы не потянула, она 140 латов в год стоила, для нас это были огромные деньги. А училище всего 5 латов. Забавно, но специфика была похожей на сегодняшний день — из гимназии выходили интеллигентные безработные, а после училища был шанс устроиться на работу. Но закончил я ремесленное в 1940 году и еще год работу найти не мог, целыми днями ее искал. Так и болтался, пока власть не сменилась.

— Как это было? Не врут ли историки, говоря, что вхождение советских войск было бескровным?

— Вроде на границе даже троих пограничников постреляли, но только потому, что те первыми огонь на поражение открыли. Но я этого не видел, только читал потом. Я в тот день снова безуспешно работу искал, а потом из города на велосипеде ехал, встретил знакомого, тот говорит: в страну советские войска входят. И мы с ним на городской дамбе стали смотреть. Страшно было. А как вы думаете? Войска чужой страны входят в твой город. А ну как грабеж начнут или еще какое безобразие? О Советах-то раньше всякое говорили, и далеко не всегда хорошее. Ну вот стоим, дрожим. Смотрим, колонна чужих солдат к городу идет. Много их, очень много. Сразу понятно стало, кто теперь в стране хозяин. А потом гляжу — навстречу солдатам толпа валит с плакатами "Требуем вступления Латвии в СССР!". Я еще удивился, когда это они успели такие красивые плакаты нарисовать? Чем больше я смотрел на это дело, тем больше понимал, что это не просто войска вошли, это власть меняется. А при переменах лучше дома отсиживаться. Домой летел вдоль колонны, от страха чужим солдатам махал. Не то чтоб радовался, боялся, что несогласных прибьют. И о Советах разное говорили, да и время было такое — жесткое к несогласным. Во время Улманиса-то коммунисты и социал-демократы по тюрьмам сидели. На улице их не хватали, но кого в кружках ловили — определяли на нары. А тут целая чужая армия на улицах. В общем, ехал домой от страха помирал. Но ничего, как-то тихо все обошлось.

Рига в июне-июле 1941 года
Рига в июне-июле 1941 года

Сейчас вспоминают, как Улманис в своей речи сказал: "Я остаюсь на своем месте, и вы оставайтесь на своих". А я вам такой нюанс скажу: не торопился он с этим выступлением. Только в 17:00 он это по радио сказал. Ну и опять же, радио тогда далеко не в каждом доме было, бедно жили. То есть вроде как ждал он чего-то. Мол, если начнется народное сопротивление, то он и не станет народ успокаивать. А когда чужие войска уже всю страну заняли, тогда проявил лояльность к новой власти.

Отец говорил, что вечером полиция разных говорунов, которые против "оккупантов", в участок забрала, резиновыми стеками побила, но отпустила. По тому времени выходило гуманное обращение. Тогда уже за политические взгляды за решетку надолго угодить можно было. А тут быстро объяснили — кто власть, и отпустили. Но как-то это тревожно было, непонятно. Не верилось, что этим закончится.

— Тяжело жилось при оккупации?

— При оккупации, которая власть народу дает? Кому как. Первое, что сделали советские войска, — народ на выборы погнали, чтобы те голосовали за новый Сейм. Многие идти не хотели, так им выборщики о долге голосования домой напоминать приходили. Выбрали, конечно, тех, кого надо, но явка на выборы была огромной. Советы таким образом свою легитимность поддержали. Когда новоизбранный Сейм попросился в СССР, это было волеизъявлением народа.

Рига в июне-июле 1941 года
Рига в июне-июле 1941 года

Год советской власти был полон тревог и сюрпризов. Во-первых, про безработицу можно было забыть — работа нашлась всем, развивали порушенное во время мировой войны. У республики на это денег не было, а у Советов нашлись. Вообще, для трудовой молодежи перспектив невообразимо больше открывалось. Мой друг стал секретарем Боровской ячейки трудовой молодежи, а я, по его совету, поехал в Ригу получать образование. В буржуазной республике эта дорога была для меня закрыта, а Советы набирали в Латвийский университет рабочих студентов. Тогда ремесленное училище, которое я закончил, среднего образования не давало. Поэтому, прежде чем стать студентом, надо было пройти курсы подготовки, за полгода освоить знания последних двух школьных лет. Набрали таких, как я, 400 человек в университет и 200 — в сельхозакадемию. В январе 1941-го начались занятия, по 10 часов в день учили. После учебы мы шли в общежитие и падали в кровать. Деньги не имели значения, в расчет брали только упорство. Лентяев гнали.

Конечно, для нашей небогатой семьи это были позитивные перемены, ведь Советы первыми в Европе обещали рабочим и обязательное трудоустройство, и возможность образования, и пенсию. А вот для разных бизнесменов и богатых людей пришли черные времена. У нашего родственника Лукшанса трехэтажный дом отобрали, в котором он квартиры внаем сдавал, и дворником при доме сделали. Но что характерно, не сослали. А он этого ждал, как и соседи, заглядывавшиеся на остатки его имущества.

— То есть советские репрессии 1941 года не были неожиданностью?

— Пришлые рассказывали, как они разбирались в России со своими кулаками и прочими "кровососами" и что нам надо сделать. Так что многие ждали, что репрессии будут и у нас. Но до поры до времени никого не трогали. Может, разбирались еще кого брать, кого не брать. Когда они произошли, а случились репрессии тихо, ночью, на следующий день разговоров было немного. Просто как-то много людей сразу пропало, и все из бывших зажиточных. Конечно, масштаб репрессий был совсем иной, чем при Улманисе. Но не скажу, чтобы народ роптал. Во-первых, новая власть принесла кому беду, а кому и счастье, а во-вторых, разве народ раньше роптал, когда коммунистов да соцдемов в тюрьму бросали? Да точно так же: пропал человек, ну, значит, довыпендривался. Власть-то всегда посильнее индивида.

Ветеран латышского стрелкового корпуса Александр Комаровский
фото из архива Александра Комаровского
Ветеран латышского стрелкового корпуса Александр Комаровский

К тому же мало кто тогда видел связь между репрессиями и началом войны, не видят и сейчас, когда она казалось бы очевидна: 16 тысяч человек из Латвии выслали аккурат за 5 дней перед гитлеровским нападением на СССР.

— А в чем смысл? Людей обозлить перед войной? Чтоб они фашистов цветами встречали?

— Вот примерно так я и сам размышлял раньше. Но посмотрите, когда Гитлер напал, в той же Риге было огромное число диверсантов. И ночным бомбардировщикам фонариками подсвечивали район порта и предприятия, и из окон по беженцам стреляли. Причем не только из винтовок — из пулеметов! В отдельных районах горы трупов на перекрестках лежали. И это еще до вступления гитлеровцев в Ригу. Я не знаю точности этих цифр, но в советское время говорили о тысячах фашистских диверсантов. Поэтому версию о том, что СССР провел репрессии, чтоб у гитлеровцев меньше поддержки было, отбрасывать так сразу нельзя. Другое дело, что определяли в основном по классовому признаку: раз богатый и при Советах стал жить хуже, значит, потенциальный враг власти — в Сибирь его.

— Было ощущение неизбежности войны?

— У меня не было. Я тогда так интенсивно учился, что мне не до разговоров было. И потом, вы поймите, какое время было. Это сейчас новости из каждого утюга на человека сыплются, телевизоры, планшеты, мобильники… До войны радио было не у всех. Информированность населения была куда ниже.

28 июня 1941 года. Солдаты немецкой армии после боя на улице Виенибас гатве
28 июня 1941 года. Солдаты немецкой армии после боя на улице Виенибас гатве

— Ну а вот как вы о войне узнали? По радио?

— Да какое там! Ночью услышали взрывы, много взрывов. Так и узнали. Чуть позже узнали, что гитлеровцы разбомбили аэродром с самолетами и что теперь их, гитлеровцев, бомбить нечем. Это знаете ли совсем иначе, чем когда новость по радио слышишь.

— Испугались?

— Да вы знаете, нет. Не было ощущения, что это надолго. Помню, 24 числа, на второй день войны, нас собрал ректор в большом зале и поставил новую учебную программу: идти воевать. Мол, ненадолго это все. Повоюете дня три, а экзамены зато сдавать не надо будет. Каникулы у вас будут длинные, о жилье-питании думать не надо. А вернетесь — первого сентября будете настоящими студентами. А мы чего? Мы — за. Выгодное же предложение.

— Неужели и ректор не понимал? Или осознанно вас на смерть посылал?

— Не знаю. Но мы и сами еще не понимали, что такое война. Перед собранием к нам такой важный Герр Штраух подошел, преподаватель немецкого. "Теперь-то, — говорит, — вам ой как уроки немецкого пригодятся. Молодцы те, кто хорошо учился. Вас в плен возьмут, так тем, кто немецкий знает, полегче будет". А мы ему: "Да мы сами ваших немцев в плен брать будем". Он так перепугался — сбежал быстро. А мы его поблагодарить хотели, мол, спасибо за науку, допросим фашистов как полагается.

— Когда воевать пошли?

— 27 июня. Три дня в казарме провели, точнее, в первой гимназии, которую наскоро в казарму превратили. Питались от пуза, недалеко, в молочном ресторане. Там много молодежи собралось. Нам повезло, первым нашим заданием было выйти из города и идти на Сигулду, а потом разоружать население Тарту. А вот те, кого послали Лиепаю защищать, очень быстро полегли полным составом.

Командир нашего батальона третьекурсником был. Сам такой же необстрелянный юнец, как и мы. Вообще, при выходе из города, мы чудом живы остались. Нас предупредили, и наша колонна пошла не по Бривибас, а по Волдемара. А те, кто пошел по Бривибас, попали под огонь диверсантов. Там, на Бривибас много пустых квартир стояло, после депортации "на родину" немцев в 1939 году. Были даже несколько пулеметных гнезд — на перекрестках горы трупов были.

Рига в июне-июле 1941 года
Рига в июне-июле 1941 года

Самая моя большая дурость была — отправить открытку матери. Мол, не волнуйся, все в порядке, определили в армию, через три дня немцев раздолбаем, я в гости приеду. Знаете, чем ей эта открытка грозила? Тюрьмой или лагерем. А вы же знаете, чем кончались фашистские тюрьмы. Ну про Саласпилс же слышали? Ой, как я себя ругал потом. На наше счастье, на почте родственница работала. Она эту открытку сразу матери отдала, только один человек еще видел. Ну и мать не будь дурой, открытку сожгла, а сама в церковь побежала, еще гитлеровцы не вошли, мол, ужас-ужас забрали сыночка насильно в армию. Конечно, когда фашисты вошли, все стало известно, и что меня в армию забрали, и что я открытку прислал. Хорошо, что в церкви сказали, что забрали меня насильно. А то могло бы выйти очень плохо.

Примерно месяц нам, добровольцам-латышам, Советы не доверяли. Оружие отобрали и повезли колхозникам помогать. Мол, толку с вас нерусских. Но уже к началу августа стали формировать латышскую дивизию. Сильно большие потери на фронтах были, чтоб от призванных отказываться. В гороховецких лагерях я встретил троих двоюродных братьев, они уже прошли военную службу, служили в минометном расчете, меня тоже взяли под свое крыло. Потом и сестру свою в лагере встретил младшую, Валю. Она после школы работу искала, нашла работу машинистки в милиции, из-за работы вступила в комсомол. Конечно, когда фашисты в страну входили, ей оставаться никак нельзя было. Ее как работника милиции эвакуировали, а потом вся латвийская милиция вступила в латышскую дивизию. А в армии знаете как девушке… Незамужняя, как красная тряпка для быков. Очень я за нее переживал, пока она замуж не вышла за одного хорошего человека, однополчанина.

— Сейчас говорят, что настоящих латышей в Красной армии и не было, мол, все настоящие в легион пошли…

— Чушь полная! В дивизии много семей из Латвии было, мы вообще вместе держались. В нашей роте только двое знали и русский, и латышский, даже командир по-русски не говорил. Меня, как получившего среднее образование, писарем-переводчиком взяли, а второго образованного — заместителем политрука. Вообще, пока добирались до лагеря с незнанием русского языка чуть даже не вляпались по-глупому. Мы тогда еще до формирования в гражданской одежде были. Так, наших ребят чуть за немцев не приняли. Голубоглазые блондины, идут говорят на каком-то непонятном для русских языке, в общем подозрительные типы. Чуть не расстреляли как немецких диверсантов, хорошо русский командир вступился.

Рига в июне-июле 1941 года
Рига в июне-июле 1941 года

Послесловие

Латгалец Александр Комаровский бил немца, пока не освободил свою Родину. Сначала в составе 201-й латышской стрелковой дивизии защищал Москву, причем так латыши рьяно сражались с гитлеровцами, что половина из них в этих боях полегли, а дивизию гвардейской после этих боев сделали. Потом были тяжелые бои под Волховом, а потом советские люди, в том числе и латыши, переломили хребет захватчикам и война покатила обратно.

Домой, в Латвию, Александр Комаровский вернулся в 1944 году в составе 130-го латышского стрелкового корпуса, выбивавшего немецких нацистов и их пособников с родной земли и завершившего войну в Курземе. В Ригу вошли 16 октября. Город было не узнать. Некоторые красивые дома Старого города были разрушены еще с начала войны. Да и перед уходом немцы пороха не пожалели — были взорваны водопровод и пекарня. Город был в тяжелом положении. Восстанавливать разрушенное пришлось еще несколько лет. Но это совсем другая история.

По теме

Цена Победы. Великая Отечественная война в архивных кадрах
Теги:
Вторая мировая война, ветераны ВОВ, Великая Отечественная война, Латвия

Главные темы

Орбита Sputnik