РИГА, 2 апр — Sputnik. Нынешняя американо-израильская война против Ирана возвращает в центр мирового внимания старый вопрос: сколько современная система может выдержать прекращение потока энергоносителей? - пишет хорватское издание Advance. Полный перевод статьи выполнен порталом ИноСМИ.
Когда сегодня снова говорят о танкерах, морских проливах и панических скачках цен, коллективная память буквально автоматически возвращается в 1970-е годы. В то десятилетие нефть перестала быть просто промышленным топливом и превратилась в явный инструмент геополитики, инструмент давления, который охватил все, начиная с цен на бензин и отопление вплоть до выбора правительств и судьбы целых социальных моделей.
Первый серьезный шок принес октябрь 1973 года, когда арабские добытчики нефти, разочарованные американской и западной поддержкой Израиля во время войны Судного дня (в ней участвовала коалиция арабских государств под предводительством Египта и Сирии против Израиля с 6 по 25 октября 1973 года), ввели эмбарго и скоординированное сокращение добычи.
Удар оказался мощным и политически точным. Западные экономики уже несколько десятилетий основывали свой рост на дешевой и доступной энергии. Автомобильная промышленность, городской образ жизни, нефтехимия, распространение частного транспорта и вся архитектура общества потребления основывались на барреле, который должен был оставаться стабильным.
За несколько месяцев цена нефти выросла почти в четыре раза, и стало понятно, насколько хрупок этот порядок. Топливо принялись экономить, на бензозаправках выстраивались очереди, инфляция затронула продовольствие, ЖКХ и транспорт, а предприятия начали ограничивать производство и сокращать рабочие места.
Тогда в широкое употребление вошло понятие стагфляции: комбинация высокой инфляции и экономической стагнации, которая обеспокоила политические и экономические элиты того времени.
Удар по стоимости энергоносителей привел и к социальному кризису. Зарплаты отставали от расходов на жизнь; забастовки проводились одна за одной; росла безработица, а доверие к институтам слабло. Для многих домохозяйств кризис означал ежедневные счета за топливо, питание и отопление, которые превратились в тяжкий груз.
Семидесятые стали десятилетием, когда внешняя политика, социальная напряженность и экономическая неопределенность слились воедино. Нефтяной шок соединился с распадом послевоенного монетарного порядка, падением доходности в промышленности и растущей мощей синдикатов.
Правительства и крупный капитал принялись искать новую модель управления кризисом, и эта модель в следующем десятилетии обрела черты высоких процентных ставок, финансиализации, деиндустриализации и нападок на организованное рабочее движение.
Иными словами, шок 1973 года оставил след далеко за пределами рынка энергоносителей. Он помог открыть двери для неолиберального поворота, который глубоко изменит распределение богатств и власти от Лондона и Нью-Йорка до государств Глобального Юга, которые под грузом долгов вошли в новую эру зависимости.
Второй вал пришелся на 1979 год, когда произошла Иранская революция. Одного падения добычи в Иране оказалось достаточно, чтобы рынки, уже пострадавшие от травмы 1973 года, отреагировали новым скачком цен и новым раундом страха.
В тот момент стало совершенно понятно, что Ближний Восток превратился в пространство, от которого зависит самое сердце промышленной цивилизации. Целый ряд решений о ставках, бюджетах, зарплатах и инвестициях подчинялись тому, что происходит в нескольких ключевых точках Персидского залива.
Нынешняя ситуация многим отличается, но стратегическая напряженность та же. Ормузский пролив представляет собой узкое горлышко, через которое проходит огромное количество мировой нефти, СПГ и товаров, связанных с энергетическим сектором.
Когда это горлышко закрыто, последствия ощущаются не только на АЗС, но и на НПЗ, в области страхования, грузоперевозок, производства удобрений, выработки электроэнергии и отражаются на всей цепочке мировой логистики. В мире, который привык к бесперебойному потоку нефти и сырья, любая продолжительная задержка становится ударом по кровеносной системе глобализации.
При этом современный мир располагает защитными механизмами куда более развитыми, чем в 70-е годы. Есть большие стратегические резервы, рынки разнообразны, энергетическая эффективность выше, а доля нефти в стабильности доллара или евро меньше, чем полстолетия назад. Многие государства уже накопили опыт в области кризисного управления, и часть потребления переключается на другие источники энергии.
Однако современная устойчивость имеет свою цену. Мировая экономика сегодня зависит от очень быстрых поставок, малых запасов, сложных финансовых ожиданий и точно скоординированных цепочек поставок. Рынки реагируют еще до того, как физический дефицит становится полностью очевидным. Поэтому продолжительная блокада Ормузского пролива может превзойти шок 70-х.
НПЗ какое-то время могут работать за счет ранее полученных объемов; государства могут прибегнуть к резервам, а некоторые добытчики могут попытаться компенсировать часть дефицита. Потом начнется куда более трудная фаза, когда грузоперевозчики будут менять трассы, страховщики поднимут премии, покупатели в панике будут искать альтернативные поставки, а цены начнут расти на всех уровнях одновременно.
Зависимые от импорта азиатские экономики первыми окажутся под ударом. Европа ощутит на себе новый вал проблем для промышленности и домохозяйств, а бедные страны столкнутся с ростом цен на продовольствие, топливо и кредиты.
Кризис одновременно охватил бы энергетику, финансовый сектор, социальную стабильность и политику на фоне реальной угрозы распространения недовольств, краха правительств и новой волны авторитаризма.
Тогдашние очереди на бензоколонках были явным символом глубокого перелома в мировой экономике. Современный мир может увидеть другие картины: опоздание в доставке грузов, шоки на биржах и новая спираль удорожания, которое затронет все, начиная с транспорта и заканчивая продовольствием.
Урок остается прежним. Энергетические кризисы охватывают все структуру современной жизни, переформатируют власть, стимулируют социальные конфликты и раскрывают, насколько мировой порядок зависим от узких географических горлышек, где встречаются война, имперская политика и капитал.